Королевская стража стеной выдвинулась вперёд, чтобы грудью заслонить господина. Однако на этот раз король не дал себя удержать и встал в первый ряд. Но едва они построились, как немецкие хоругви были уже так близко, что гербы на щитах можно было отлично различить. Вид их мог бы пробрать дрожью самые отважные сердца, ибо то был цвет и отбор рыцарства. Облачённые в блестящие доспехи, на огромных конях, похожих на туров, не утомлённые боем, в котором до сих пор не принимали участия, отдохнувшие, они летели, словно ураган, с топотом, с грохотом, с шелестом хоругвей и хоругвиц, а сам великий магистр летел перед ними в белом, широком плаще, который, развеваясь на ветру, казался исполинскими орлиными крыльями.
Магистр уже миновал королевский поезд и мчался к главной битве — что ему была какая-то горстка рыцарей, стоявших поодаль, среди которых он не угадал и не признал короля! Но от одной хоругви отделился огромный немец, и то ли узнав Ягайло, то ли прельстившись серебристыми королевскими доспехами, то ли желая похвастаться рыцарской отвагой, склонил голову, вытянул копьё и поскакал прямо на короля.
Король же пришпорил коня и, прежде чем его успели остановить, тоже ринулся ему навстречу. И они неминуемо сошлись бы в смертельной схватке, если бы не тот самый Збигнев из Олесницы, молодой королевский секретарь, сведущий как в латыни, так и в рыцарском ремесле. У него в руке был обломок копья; он заехал немцу сбоку, ударил его по голове, раздробил шлем и свалил наземь. «В ту же минуту сам король ударил его остриём в незащищённый лоб и собственной рукой убить изволил».
Так погиб славный немецкий рыцарь Дыпольд Килкириц фон Дибер. Коня его захватил князь Ямонт, а сам он лежал смертельно поражённый в своей белой котте на стальных доспехах и золочёном поясе. Глаза затянуло бельмом, но ноги ещё некоторое время копали землю, покуда величайшая успокоительница людская, смерть, не покрыла тьмой его головы и не успокоила навеки.
Скакнули рыцари из-под хелминской хоругви, желая отомстить за смерть товарища, но сам магистр преградил им дорогу и, крича: «Кругом! Кругом!», загонял их туда, где должны были решиться судьбы этого кровавого дня, то есть в главную битву.
И снова случилось странное. Стоявший ближе всех к полю Миколай Келбаса узнал врагов, но в пыли их не признали другие польские хоругви и, думая, что это литва возвращается в бой, не поспешили им навстречу.
Только Добко з Олесницы выскочил навстречу мчавшемуся впереди великому магистру и узнал его по плащу, по щиту и по большому реликварию, который тот носил на груди поверх панциря. «Но польский рыцарь не посмел ударить копьём в реликварий, хотя намного превосходил магистра силою, поэтому тот подбил остриё вверх, слегка ранил коня, потом, разминувшись, они описали круг и разъехались каждый к своим.
— Немцы! Сам магистр! — крикнул Добко.
Услышав это, польские хоругви с места рванулись к врагам с величайшей скоростью. Первым ударил со своими Миколай Келбаса, и снова разгорелась битва.
Но то ли рыцарство Хелмнской земли, среди которого было много людей польской крови, не ударило искренне, то ли ярости поляков уже ничто не могло остановить, — этот новый натиск не возымел того действия, какого ожидал магистр. Ему казалось, что это будет последний удар, нанесённый королевской мощи, но вскоре он заметил, что поляки напирают, идут вперёд, бьют, разят, берут в железные клещи эти отряды, а его рыцарство скорее обороняется, нежели наступает.
Тщетно он подбадривал голосом, тщетно мечом загонял в бой. Они оборонялись, оборонялись крепко, но не было в них ни того размаха, ни того пыла, который увлекает победоносные войска и которым горели польские сердца. В помятых доспехах, в крови, в ранах, с зазубренным оружием, без голоса в груди, польские рыцари, однако, в исступлении рвались в самые густые скопища немцев, а те начали то сдерживать коней, то оглядываться назад, словно желая знать, не замкнулись ли ещё те железные клещи, которые охватывали их всё ужаснее, и отступали медленно, но постоянно, будто стремясь незаметно вырваться из смертоносного кольца. И вдруг со стороны леса раздались новые крики. Это Зындрам ввёл и пустил в бой кметей. Вмиг заскрежетали косы по железу, загремели панцири под цепами, труп стал падать всё чаще, кровь потекла ручьём по истоптанной земле, и битва превратилась в один огромный пожар, ибо немцы, поняв, что спасение только в мече, начали отчаянно обороняться.
Так они бились ещё в неизвестности, пока огромные клубы пыли не взвились неожиданно справа от битвы.
— Литва возвращается! — радостно грянули польские голоса.
И они угадали. Литва, которую легче было разбить, чем победить, теперь возвращалась и с нечеловеческим гомоном неслась, словно вихрь, на своих быстроногих конях в бой.
Тогда несколько комтуров, а во главе их Вернер фон Тетлинген, подскочили к магистру.
— Спасайся, господин! — воскликнул побледневшими устами комтур Эльблонга. — Спасай себя и Орден, покуда кольцо не сомкнулось.
Но рыцарственный Ульрих мрачно взглянул на него и, воздев руку к небу, воскликнул:
— Не дай Бог, чтобы я покинул это поле, на котором пало столько храбрых! Не дай Бог!
И, крикнув людям, чтобы шли за ним, бросился в водоворот битвы. Тем временем подбежала литва, и началась такая сумятица, такой водоворот и круговерть, что человеческий глаз уже ничего не мог разобрать.
Магистр, поражённый остриём литовской сулицы в губы и дважды раненный в лицо, некоторое время отбивал ослабевшей десницей удары; наконец, проткнутый рогатиной в шею, рухнул, как дуб, наземь.
Толпы воинов, одетых в шкуры, покрыли его целиком.
Вернер фон Тетлинген с несколькими хоругвями бежал, но вокруг всех остальных хоругвей сомкнулось железное кольцо королевских войск. Битва превратилась в резню и в разгром крестоносцев столь невиданный, что во всей истории человечества мало найдётся подобных. Никогда в христианские времена, после битвы римлян и готов с Аттилой и Карла Мартелла с арабами, не сражались друг с другом столь могучие войска. Но теперь одно из них лежало по большей части, как сжатая нива. Сдались те хоругви, которые последними ввёл в бой магистр. Хелминцы воткнули в землю копья. Прочие рыцари соскочили с коней в знак того, что хотят сдаться в плен, и опустились на колени на забрызганную кровью землю. Целая хоругвь, под которой служили иностранные гости, сделала вместе со своим командиром то же самое.
Но битва ещё длилась, ибо многие крестоносные хоругви предпочитали умереть, нежели просить пощады и плена. Сбились теперь немцы, по своему военному обычаю, в огромное кольцо и оборонялись так, как обороняется стадо вепрей, когда его окружит стая волков. Польско-литовское кольцо опоясало это кольцо, как змей обвивает тело быка, и сжималось всё теснее. И снова взлетали руки, гремели цепы, скрежетали косы, рубили мечи, кололи копья, хлестали топоры и окши. Немцев вырубали, как лес, а они умирали молча, мрачные, огромные, бесстрашные. Некоторые, приподняв забрала, прощались друг с другом, давая последний перед смертью поцелуй; иные бросались очертя голову в боевую круговерть, словно охваченные безумием; другие сражались как во сне; наконец, третьи убивали себя сами, вонзая себе в горло милосердный кинжал или, отбросив шейники, обращались к товарищам с просьбой: «Пните!»
Польская ярость вскоре разбила большое кольцо на несколько десятков меньших куч, и тогда опять легче стало выбираться отдельным рыцарям. Но в целом и эти разбитые отряды бились с яростью и отчаянием. Мало кто опускался на колени, прося пощады, а когда страшный напор поляков рассеял наконец и меньшие кучи, даже отдельные рыцари не хотели сдаваться живыми в руки победителей. То был день величайшего поражения, но и величайшей славы для Ордена и для всего западного рыцарства. Под огромным Арнольдом фон Баденом, окружённым пехотой из кметей, образовался вал польских трупов, а он, могучий и непобедимый, стоял над ним, как стоит пограничный столб, врытый на холме, и кто приближался к нему на длину меча, умирал, словно поражённый громом.
Наконец на него наехал сам Завиша Чёрный Сулимчик, но, видя рыцаря без коня и не желая вопреки рыцарскому праву ударить его сзади, тоже соскочил с коня и издали закричал:
— Повернись, немец, и сдавайся, а не то сразись со мной!
Арнольд обернулся и, узнав Завишу по чёрным доспехам и по Сулиме на щите, сказал себе в душе:
— Смерть идёт, и мой час пробил, ибо от него никто живым не уйдёт. Однако если бы я его одолел, стяжал бы себе бессмертную славу, а может, и жизнь спас.
Сказав это, он бросился к нему, и они схватились, как две бури, на земле, устланной трупами. Но Завиша так страшно превосходил всех силой, что несчастны были те родители, чьим детям выпало с ним встретиться в бою. Под ударом его меча треснул выкованный в Мальборке щит, треснул, как глиняный горшок, стальной шлем, и доблестный Арнольд пал с рассечённой надвое головой.
Генрих, члухувский комтур, тот самый злейший враг польского племени, который поклялся, что до тех пор будет носить перед собой два меча, пока не обагрит оба в польской крови, теперь удирал украдкой с поля, как лиса удирает из окружённого охотниками логова, как вдруг ему преградил дорогу Збышко из Богданьца. Увидев над собой занесённый клинок, комтур закричал: «Пощади меня!» — и сложил от страха руки; услышав это, молодой рыцарь уже не смог удержать руки и размаха, но всё же успел перевернуть меч и ударил комтура плашмя по жирной, потной морде. И бросил его потом своему оруженосцу, который, накинув ему на шею верёвку, поволок его, как вола, туда, куда согнали всех крестоносных пленников.
А старый Мацько всё искал на кровавом побоище Куно фон Лихтенштейна — и счастливый во всём в этот день для поляков случай наконец отдал его в руки Мацька в зарослях, где укрылась горстка рыцарей, спасавшихся от страшного погрома. Блеск солнца, отразившийся в доспехах, выдал их погоне. Все они разом пали на колени и тотчас сдались, но Мацько, узнав, что среди пленных находится великий комтур Ордена, велел поставить его перед собой и, сняв шлем с его головы, спросил:
— Куно фон Лихтенштейн, узнаёшь ли ты меня?
Тот нахмурил брови и, впившись взглядом в лицо Мацько, ответил погодя:
— Я видел тебя при дворе в Плоцке.
— Нет, — ответил Мацько, — ты видел меня раньше! Ты видел меня в Кракове, когда я умолял тебя о жизни моего племянника, который за необдуманное нападение на тебя был приговорён к смерти. Тогда я дал обет Богу и поклялся рыцарской честью, что отыщу тебя и встречусь с тобой насмерть.
— Знаю, — ответил Куно фон Лихтенштейн и надменно надул губы, хотя при этом сильно побледнел, — но теперь я твой пленник, и ты опозорился бы, если бы поднял на меня меч.
На это лицо Мацько исказилось зловеще и стало совсем похоже на волчью пасть.
— Куно фон Лихтенштейн, — сказал он, — меча на безоружного я не подниму, но вот что я тебе скажу: если ты откажешь мне в поединке, я велю повесить тебя на верёвке, как собаку.
— У меня нет выбора, становись! — воскликнул великий комтур.
— На смерть, а не на плен, — оговорился ещё раз Мацько.
— На смерть.
И через мгновение они сошлись в присутствии немецких и польских рыцарей. Моложе и проворнее был Куно, но Мацько настолько превосходил противника силой рук и ног, что вмиг опрокинул его наземь и придавил коленом живот.
Глаза комтура от ужаса вылезли из орбит:
— Пощади! — простонал он, выплёвывая слюну и пену.
— Нет! — ответил неумолимый Мацько.
И, приставив милосердный кинжал к шее противника, дважды ударил; тот страшно захрипел; волна крови хлынула у него изо рта, смертельные судороги сотрясли его тело, затем он вытянулся, и великая успокоительница рыцарей, смерть, успокоила его навеки.
Битва перешла в резню и преследование. Кто не хотел сдаваться, погибал. Много в те времена бывало на свете битв и сражений, но никто из живых людей не помнил такого страшного разгрома. Под ногами великого короля пал не только Крестоносный Орден, но и вся Германия, которая поддерживала блистательнейшим рыцарством этот тевтонский «передовой дозор», всё глубже вгрызавшийся в тело славянства.
Из семисот «белых плащей», предводительствовавших как вожди этого германского потопа, осталось едва пятнадцать. Более сорока тысяч тел лежало вечным сном на том кровавом поле.
Многочисленные хоругви, которые ещё в полдень развевались над огромным крестоносным войском, все попали в окровавленные и победоносные руки поляков. Не устояла, не уцелела ни одна, и вот теперь польские и литовские рыцари бросали их под ноги Ягайло, который, возводя благочестивые очи к небу, повторял взволнованным голосом: «Бог так хотел!» Ставили также перед величием господа знатных пленников. Абданк Скарбек с Гур привёл щецинского князя Казимира; Троховский, чешский рыцарь, — князя Конрада Олесницкого; а Пшедпелк Копидловский герба Дрия — истекающего от ран Ежи Герсдорфа, который под хоругвью святого Георгия предводительствовал всем рыцарям-гостям.
Двадцать два народа участвовали в этой борьбе Ордена против поляков, и теперь королевские писцы записывали пленников, которые, преклоняя колени перед величием, молили о милосердии и о возвращении за выкуп домой.
Вся крестоносная армия перестала существовать. Польская погоня захватила огромный крестоносный лагерь, а в нём, кроме уцелевших, неисчислимое количество возов, нагруженных оковами для поляков и вином, приготовленным для великого пира после победы.
Солнце клонилось к западу. Выпал короткий, обильный дождь и прибил пыль. Король, Витольд и Зындрам из Машковиц как раз собирались ехать на поле битвы, когда перед ними начали сносить тела павших вождей. Литвины принесли истыканное сулицами, покрытое пылью и кровью тело великого магистра Ульрика фон Юнгингена и положили его перед королём; тот скорбно вздохнул и, глядя на огромное тело, лежавшее навзничь на земле, сказал:
— Вот тот, кто ещё сегодня утром мнил себя выше всех владык мира сего...
Затем слёзы потекли у него по щекам, как жемчуг; помолчав, он снова заговорил:
— Но поскольку он пал смертью храбрых, мы прославим его мужество и удостоим его достойного христианского погребения.
И тотчас отдал приказ, чтобы тело тщательно омыли в озере, облачили в красивые одежды и прикрыли, пока не будет готов гроб, орденским плащом.
Тем временем приносили всё новые тела, которые опознавали пленники. Принесли великого комтура Куно фон Лихтенштейна со страшно рассечённым кинжалом горлом, и маршала Ордена Фридриха Валленрода, и великого казначея, графа Альберта Шварцберга, и великого казначея Томаса Мерхайма, и графа Венде, павшего от руки Повалы из Тачева, и более шестисот тел знаменитых комтуров и братьев. Челядь укладывала их одного подле другого, и они лежали, словно срубленные стволы, с обращёнными к небу и белыми, как их плащи, лицами, с открытыми стеклянными глазами, в которых застыли гнев и гордость, боевая ярость и ужас.
Над их головами были воткнуты захваченные хоругви — все! Вечерний ветер то свёртывал, то развёртывал цветные полотнища, они шумели, словно убаюкивая павших. Вдалеке под зарей видны были литовские отряды, тащившие захваченные пушки, которые крестоносцы впервые применили в полевой битве, но которые не причинили победителям никакого вреда.
На холме возле короля собрались величайшие рыцари и, дыша усталыми грудями, глядели на эти хоругви и на трупы, лежащие у их ног, как глядят изнурённые жнецы на сжатые и связанные снопы. Тяжёлый был день и страшный урожай этой жатвы, но вот наступал великий, Божий, радостный вечер.
Итак, безмерное счастье озарило лица победителей, ибо все понимали, что это вечер, кладущий конец нужде и трудам не только этого дня, но и целых столетий.
А король, хотя и отдавал себе отчёт в огромности поражения, всё же глядел как бы в изумлении перед собой и наконец спросил:
— Неужели весь Орден здесь лежит?
На это подканцлер Миколай, знавший предсказания Святой Бригитты, сказал:
— Пришло время, что выбиты их зубы и отсечена их правая рука!..
Затем поднял руку и начал осенять крестом не только тех, кто лежал ближе всего, но и всё поле между Грюнвальдом и Танненбергом. В ярком от блеска зари и очищенном дождём воздухе было отлично видно огромное, дымящееся, кровавое поле битвы, ощетинившееся обломками копий, рогатин, кос, грудами конских и человеческих трупов, среди которых торчали вверх мёртвые руки, ноги, копыта, — и простиралось это горестное поле смерти с десятками тысяч тел дальше, чем мог достичь взор.
Челядь сновала по этому огромному кладбищу, собирая оружие и снимая доспехи с павших.
А вверху, на румяном небе, уже кружились и описывали круги стаи ворон, воронов и орлов, каркая и громко радуясь при виде добычи.
И не только вероломный Крестоносный Орден лежал теперь рядами у ног короля, но и вся немецкая мощь, дотоле заливавшая, как волна, несчастные славянские земли, разбилась в этот день искупления о польские груди.
Мацько и Збышко вернулись в Богданец. Старый рыцарь прожил ещё долго, а Збышко дожил в здравии и силе до той счастливой минуты, когда одними воротами выезжал из Мальборка со слезами на глазах крестоносный магистр, а другими въезжал во главе польских войск польский воевода, чтобы именем короля и королевства принять во владение город и всю землю вплоть до седых волн Балтики.
КОНЕЦ.