Tellura
← Вернуться к роману

IV

Глава 117 · 2736 слов · ~14 мин чтения

IV

Магистр Конрад умер, однако, лишь год спустя. Ясько из Згожелиц, брат Ягеньки, первым услышал в Серадзе весть и о его смерти, и об избрании Ульрика фон Юнгингена — он же и привез ее в Богданец, где, как и во всех шляхетских усадьбах, она потрясла души и сердца до глубины. «Наступают времена, каких доселе не бывало», — торжественно произнес старый Мацько, а Ягенька в первый же миг привела всех детей к Збышку и сама принялась с ним прощаться, словно он должен был выступить уже назавтра. Мацько и Збышко, правда, знали, что война разгорается не сразу, как огонь в очаге, но все же верили, что до нее дойдет — и начали готовиться. Снаряжали коней, доспехи, обучали военному делу оруженосцев, челядь, сельских солтысов, сидевших на немецком праве и обязанных выступать в поход верхом, а также мелкую шляхту — влодык, которые охотно примыкали к более сильным. То же самое делалось и во всех прочих дворах: повсюду стучали молоты в кузнях, чистили старые панцири, натирали в сальнях салом луки и ремни, ковали возы, запасали провизию — крупу и копченое мясо. В костелах по воскресеньям и праздникам выспрашивали новости и печалились, когда приходили мирные вести, ибо каждый в душе глубоко чувствовал, что нужно раз и навсегда покончить с этим страшным врагом всего племени и что не расцветет Королевство в могуществе, покое и труде, пока, по словам Святой Бригитты, не будут выломаны у Крестоносцев зубы и не отсечена правая рука.

В Кшесьне же особенно окружали Мацька и Збышка как людей, знающих Орден и сведущих в войне с немцами. Их расспрашивали не только о новостях, но и о способах бить немцев: как лучше всего разить, как они обычно сражаются, в чем превосходят поляков, а в чем уступают, и после сокрушения копий легче ли ломать доспехи топором или мечом.

Они же и впрямь были сведущи в этих делах, поэтому их слушали с великим вниманием, тем более что бытовало общее убеждение: война эта будет нелегкой, придется мериться с отборнейшим рыцарством всех стран, и нельзя довольствоваться тем, чтобы там и сям поколотить врага, а надобно делать это основательно, «дочиста», либо же сгинуть окончательно. Влодыки говорили меж собой: «Коли надо, так надо — их смерть или наша». И поколению, носившему в душе ощущение грядущего величия, это не отбивало охоты; напротив, она росла с каждым часом и днем, но приступали к делу без пустой похвальбы и хвастовства, а скорее с неким упорным сосредоточением и с готовой на смерть суровостью.

— Нам или им написана смерть.

Но тем временем время шло и тянулось, а войны не было. Говорили, правда, о разногласиях между королем Владиславом и Орденом — и еще о Добжиньской земле, хотя она была уже годы назад выкуплена, и о пограничных спорах, о каком-то Дрезденко, о котором многие впервые в жизни слышали и из-за которого якобы спорили обе стороны, но войны не было. Некоторые даже начали уже сомневаться, будет ли она, ведь споры бывали всегда, но кончались обыкновенно съездами, переговорами и отправкой посольств. Вот и разнеслась молва, что и теперь приехали какие-то крестоносные послы в Краков, а польские отправились в Мальборк. Заговорили о посредничестве королей чешского и венгерского, и даже самого Папы. Вдали от Кракова не знали ничего доподлинно, поэтому ходили среди людей разные, а часто и диковинные, неправдоподобные слухи, но войны не было.

В конце концов и сам Мацько, на памяти которого прошло немало военных угроз и переговоров, не знал, что обо всем думать, и отправился в Краков, чтобы разузнать какие-нибудь более верные вести. Пробыл он там недолго: на шестой день уже вернулся — и вернулся с лицом весьма прояснившимся. Когда же в Кшесьне обступила его, как обычно, любопытствующая шляхта, на многочисленные вопросы он ответил вопросом:

— А наконечники у копий и топоры вы наточили?

— Или что? Ну же! Ради Божьих ран! Какие новости? Кого вы видели? — закричали со всех сторон.

— Кого видел? Зындрама из Машкова! А новости такие, что, пожалуй, придется седлать коней.

— Ей-богу! Как же так? Сказывайте!

— А слышали вы о Дрезденко?

— Слышали, конечно. Но замок-то каких много, и земли там, поди, не больше, чем у вас в Богданце... Ничтожный это повод для войны, не так ли?

— Верно, что ничтожный; бывали и поважнее, а все ж ничего потом не случилось.

— А знаете, какую мне притчу Зындрам из Машкова из-за Дрезденко рассказал?

— Говорите скорей, а то у нас шапки на головах сгорят.

— Сказал он мне так: «Шел слепой по большаку и споткнулся о камень. Споткнулся, потому что был слеп, но все же камень был причиной». Вот и Дрезденко — такой камень.

— Как же так? Ведь Орден еще стоит.

— Не понимаете? Тогда скажу иначе: когда сосуд слишком полон, одна капля переливает его через край.

И такой великий пыл охватил рыцарство, что Мацьку пришлось их унимать, ибо они хотели тотчас садиться на коней и тянуться к Серадзу.

— Будьте готовы, — говорил он им, — но ждите терпеливо. Уж и о нас не забудут.

Итак, они пребывали в готовности, но ждали долго, так долго, что некоторые снова начали сомневаться. Однако Мацько не сомневался: как по прилету птиц узнают приближение весны, так и он, человек опытный, умел по разным признакам заключить, что война близится — и притом великая.

Прежде всего были устроены охоты во всех борах и пущах королевских, такие огромные, каких старейшие люди не помнили. Тысячами собирали загонщиков для облав, где падали целые стада зубров, туров, оленей, кабанов и разной мелкой дичины. Леса дымили целыми неделями и месяцами; в дыму коптили солонину, а затем отсылали ее в воеводские города, а оттуда на склад в Плоцк. Очевидно было, что речь идет о запасах для больших войск.

Мацько хорошо знал, что об этом думать, ибо такие же охоты приказывал перед каждым крупным походом в Литве Витольд. Но были и другие признаки. Вот крестьяне начали целыми толпами бежать «из-под немца» в Королевство и в Мазовше. В окрестности Богданца прибывали в основном подданные немецких рыцарей из Силезии, но знали, что то же самое происходит повсюду, особенно в Мазовше. Чех, хозяйничавший в Спихуве на Мазовше, прислал оттуда с десяток мазуров, которые укрылись у него из Пруссии. Эти люди просили позволить им участвовать в войне «пехотой» — ибо хотели отомстить за свои обиды Крестоносцам, которых ненавидели всей душой. Они также рассказывали, что некоторые пограничные деревни в Пруссии почти полностью опустели, потому что крестьяне перебрались с женами и детьми в мазовецкие княжества. Крестоносцы, правда, вешали пойманных беглецов, но несчастный народ уже ничто не могло удержать, и многие предпочитали смерть жизни под страшным крестоносным ярмом. Затем по всей стране начали роиться «старцы» из Пруссии. Все они тянулись в Краков. Наплывали из Гданьска, из Мальборка, из Торуни, из даже далекого Кролевца, из всех городов и всех комтурий. Были среди них не только старцы, но и клехи, органисты, разные монастырские слуги, а даже клирики и ксендзы. Догадывались, что они приносят вести обо всем, что делается в Пруссии: о военных приготовлениях, об укреплении замков, о гарнизонах, о наемных войсках и гостях. И впрямь шептались, что воеводы в воеводских городах, а в Кракове краковские радцы запирались с ними целыми часами, слушая их и записывая их сведения. Некоторые возвращались тайком в Пруссию, а потом снова появлялись в Королевстве. Доходили вести из Кракова, что король и паны-рада знают через них о каждом шаге Крестоносцев.

Напротив, делалось в Мальборке. Некий духовный, бежавший из той округи, остановился у наследников Конецполя и рассказывал им, что магистр Ульрик и прочие Крестоносцы не заботятся о вестях из Польши и уверены, что одним ударом оружия завоюют и низвергнут на веки веков все королевство, «так, чтобы следа от него не осталось». При этом он повторял слова магистра, произнесенные на пиру в Мальборке: «Чем их будет больше, тем дешевле станут тулупы в Пруссии». Итак, они готовились к войне с радостью и упоением, уповая на собственную силу и помощь, которую пришлют им все, даже самые дальние королевства.

Однако, несмотря на все эти военные признаки, приготовления и хлопоты, война не приходила так скоро, как люди желали. Молодому наследнику из Богданца уже «скучно» стало дома. Все было давно готово; душа его рвалась к славе и к бою, поэтому тяжек ему был каждый день проволочки — и он часто делал за это упреки дяде, словно война или мир зависели от него.

— Вы ведь обещали наверняка, что будет, — говорил он, — а тут и ничего!

На это Мацько:

— Умен ты, но не слишком! А не видишь, что творится?

— А что, если король в последний час согласится? Говорят, он не хочет войны.

— Потому что не хочет, но кто же, как не он, вскричал: «Будь я не король, если позволю забрать Дрезденко» — а Дрезденко немцы как взяли, так и держат до сих пор. Ба! Король не хочет пролития христианской крови, но паны-рада, у которых острый ум, чувствуя большую польскую силу, припирают немцев к стене — и скажу тебе только, что если б не было Дрезденко, нашлось бы что-нибудь другое.

— Потому что, как я слышал, еще магистр Конрад забрал Дрезденко, а он уж точно боялся короля.

— Боялся, так как лучше других познал польскую мощь, но орденской алчности и он не умел обуздать. В Кракове мне говорили так: старый фон Ост, наследник Дрезденко, в то время как Крестоносцы захватывали Новую Мархию, поклонился королю как ленник, ибо земля была исстари польской, и он хотел принадлежать королевству. Но пригласили его Крестоносцы в Мальборк, опоили вином и получили от него запись. Тут-то у короля уже окончательно лопнуло терпение.

— Видит Бог, могло и лопнуть! — воскликнул Збышко.

Но Мацько сказал:

— А все же это так, как говорил Зындрам из Машковиц: Дрезденко — лишь камень, о который споткнулся слепой.

— А если немцы вернут Дрезденко, тогда что?

— Тогда найдется другой камень. Но Кшижак не отдаст того, что однажды проглотил, разве что распорешь ему брюхо — что дай Бог нам поскорее сделать.

— Нет! — воскликнул ободренный духом Збышко. — Кондрат, может, и отдал бы, Ульрик не отдаст. Он прямой рыцарь, на котором никакой пятна нет, но ужасно запальчивый.

Так они беседовали, а тем временем события скатывались, словно камни, сбитые с горных троп ногой прохожего, со все большей скоростью к пропасти.

Вдруг прогремела по всей стране весть, что Крестоносцы напали и захватили стародавний польский Санток, заложенный иоаннитам. Новый магистр Ульрик, который, когда польские послы прибыли засвидетельствовать ему почтение по случаю его избрания, нарочно уехал из Мальборка, и который с первой минуты своего правления повелел, чтобы в сношениях с королем и Польшей вместо латыни употребляли немецкий язык, — показал наконец, кто он. Краковские паны, которые втихомолку толкали к войне, поняли, что он толкает к ней в голос, и не только в голос, но ослепленно и с такой дерзостью, какой в отношении польского народа не позволяли себе магистры даже в те времена, когда их могущество было на деле больше, а Королевства — меньше, чем теперь.

Однако менее запальчивые, но более хитрые, чем Ульрик, сановники Ордена, знавшие Витольда, пытались привлечь его на свою сторону дарами и лестью, столь превосходящими всякую меру, что подобных надобно было искать разве что в те времена, когда римским цезарям при жизни воздвигали храмы и алтари. «Двое — благодетели Ордена, — говорили крестоносные послы, бия челом этому наместнику Ягайлы, — первый Бог, а второй Витольд; посему свято каждое желание и каждое слово Витольда для Крестоносцев».

И умоляли его о третейском суде в деле о Дрезденко, думая при этом, что когда он, подвластный королю, возьмется судить своего верховного господина, то тем самым его оскорбит — и добрые их отношения прервутся если не навсегда, то по крайней мере на долгое время. Но так как паны-рада знали обо всем, что делается и замышляется в Мальборке, то король также избрал Витольда третейским судьей.

И пожалел Орден о своем выборе. Крестоносные сановники, которым казалось, что они знают великого князя, знали его еще недостаточно, ибо Витольд не только присудил Дрезденко полякам, но, зная одновременно и угадывая, чем дело должно кончиться, поднял снова Жмудь и, являя Ордену все более грозное лицо, принялся снабжать ее людьми, оружием и хлебом, присылаемым из плодородных польских земель.

Когда это свершилось, все во всех землях огромного государства поняли, что пробил решающий час. И пробил он.

Однажды в Богданце, когда старый Мацько, Збышко и Ягенька сидели перед воротами каштеляна, наслаждаясь дивной погодой и теплом, внезапно появился на взмыленном коне незнакомый человек, бросил нечто вроде венка, сплетенного из лозы и ивы, под ноги рыцарям и, крикнув: «Витье! Витье!» — помчался дальше.

А они вскочили на ноги в великом волнении. Лицо Мацька стало грозным и торжественным, Збышко бросился послать оруженосца с витьем дальше, потом вернулся с огнем в зрачках и воскликнул:

— Война! Наконец-то Бог дал! Война!

— И такая, какой мы прежде не видывали! — сурово добавил Мацько.

Затем крикнул челяди, которая мигом собралась вокруг господ:

— Трубить в рога с караульной башни на все четыре стороны! А прочие пусть скачут по селам за солтысами. Коней из конюшен выводить и возы запрягать! Живо!!

И голос его еще не отгремел, как челядь бросилась в разные стороны исполнять приказания, которые не были трудны, ибо все было давно готово: люди, возы, кони, оружие, доспехи, запасы — только садись и поезжай.

Но прежде Збышко еще спросил Мацька:

— А вы не останетесь дома?

— Я? Что у тебя в голове?

— Ведь по закону вы можете, — человек вы в летах преклонных, а была бы какая-никакая опека над Ягенькой и детьми.

— Ну, так слушай: я дождался этого часа до белого волоса.

И довольно было взглянуть на его холодное, упрямое лицо, чтобы понять: никакие уговоры не помогут. Впрочем, несмотря на седьмой десяток, мужик был еще ядреный, как дуб, и руки легко ходили в суставах, а топор в них аж гудел. Не мог он, правда, уже вскочить в полных доспехах без стремян на коня, но и многие молодые, особенно среди западных рыцарей, не могли этого сделать. Зато воинское умение имел он огромное, и более опытного воителя не было во всей округе.

Ягенька, видимо, тоже не боялась остаться одна, ибо, услышав слова мужа, встала, поцеловала его в руку и сказала:

— Не тревожься ты обо мне, милый Збышко, ведь каштелян надежный, да и ты знаешь, что я не из пугливых, и что ни арбалет, ни сулица мне не в новинку. Не время о нас думать, когда нужно Королевство спасать, а над нами здесь Бог будет покровителем.

И вдруг глаза ее наполнились слезами, которые скатились крупными каплями по прекрасному лилейному лицу. Тогда, указав на стайку детей, она продолжала взволнованным, дрожащим голосом:

— Эх! Если б не эти сопляки, я бы до тех пор у твоих ног валялась, пока ты не взял бы меня на эту войну!

— Ягуся! — воскликнул Збышко, хватая ее в объятия.

А она обняла его за шею и стала повторять, прижимаясь к нему изо всех сил:

— Только ты вернись мне, мой золотой, мой единственный, мой самый любимый!

— А ты каждый день благодари Бога, что дал тебе такую жену! — добавил грубым голосом Мацько.

И час спустя спустили с караульной башни стяг в знак отсутствия господ. Збышко и Мацько позволили, чтобы Ягенька вместе с детьми проводила их до Серадза, поэтому после обильной трапезы они двинулись все вместе с людьми и целым обозом возов.

День был ясный, безветренный. Боры стояли в тишине, недвижные. Стада в полях и на залежах тоже наслаждались полуденным отдыхом, медленно пережевывая корм и словно в задумчивости. Только из-за сухости воздуха поднимались там и сям по дорогам клубы золотой пыли, а над теми клубами горели, будто искры, необъятно сверкающие на солнце. Збышко указывал на них жене и детям, говоря:

— Знаете, что там блестит над пылью? Это наконечники копий и сулиц. Повсюду уже видно, что витья дошли, и отовсюду тянется народ на немца.

Так и было. Недалеко за границей Богданца они встретили брата Ягеньки, молодого Яська из Згожелиц, который, как наследник довольно состоятельный, шел с тремя копьями, а народу вел с собой двадцать человек.

Вскоре после того на перекрестке вынырнуло из облаков пыли заросшее лицо Чтана из Рогова; он не был, правда, другом богданецких, но теперь издали крикнул: «Бей псов!» — и дружелюбно поклонившись им, поскакал в седом облаке дальше. Встретили они и старого Вилька из Бжозовой. Голова у него уже тряслась от старости, но и он тянулся, чтобы отомстить за смерть сына, которого на Силезии убили немцы.

И по мере того как они приближались к Серадзу, все чаще встречались на дорогах облака пыли, а когда вдали показались уже городские башни, весь большак кишел солтысами и вооруженными молодцами, которые все стягивались к месту сбора. Видя этот люд многолюдный, а свежий и дюжий, в бою упорный, а к неудобствам, слякоти, холоду и всяким тяготам сверх всех других выносливый, крепился сердцем старый Мацько и верную пророчил себе победу.

Текст является общественным достоянием. Подробности лицензии на странице автора: Генрик Сенкевич.

Комментарии